Особенно трудно это было для мужчин. Они не привыкли испытывать такие сильные эмоции и просто не знали, как с ними справляться. Честно говоря, Джордан тоже не знал этого.

Почему-то, входя в холл, он остановился в дверном проеме, и некоторое время стоял не двигаясь. Сейчас очень важно взять себя в руки, понял он. Однако времени на это уже не было. Он не успел собраться с мыслями. Мужчина заметил его и неуверенно подался вперед.

Надежда промелькнула в его взгляде, но страх сковал его, заставляя оставаться на месте.

Джордан быстро подошел к нему.

— Мистер Дженкинкс.

Нед Дженкинс попытался что-то сказать, его челюсть чуть ли не свело от усилий. Ему нужно было выговориться, и Джордан понимал это, продолжая хранить молчание.

— Я обещал, что ей больше никогда не придется ни готовить, ни убирать, ни выполнять другую домашнюю работу, — наконец произнес Дженкинс. — Я обещал ей, что сам обо всем позабочусь. Ей и пальцем не придется пошевелить, если она только не умрет…

Его голос охрип, и мужчина наклонил голову, пытаясь скрыть свои слезы.

Это была своего рода исповедь чувствовавшего свою вину мужчины, за все те годы, когда его жене приходилось тяжело работать. И Джордан был единственным, кто услышал ее. Именно это переворачивало все у него внутри — те вещи, которые люди говорят, пытаясь выразить свою боль. Почему-то Джордан знал, что этот крепкий пожилой мужчина еще ни разу не был настолько ранимым как сейчас. Нед Дженкинс, возможно, впервые в жизни чувствовал себя таким разбитым.

— Ну, если вы столько всего наобещали, — тихо произнес Джордан, — тогда вам предстоит тяжелая работа.

Дженкинс поднял на него глаза.

— Что вы сказали?

— Все прошло успешно. — Джордан едва успел договорить, как мужчина заключил его в свои медвежьи объятия и начал плакать словно ребенок.

Джордан тоже обнял его. Стараясь удержать его, и самому устоять на ногах.