— Что-нибудь непредвиденное, Виктор Николаевич? — прочувствованно, после мытарств со слесарем готовая сострадать, спросила я.

— Скорее нежелательное, — сухо ответил он.

— Где накрывать к обеду?

— Нигде. Полина, я не хочу есть. Мне не до того.

Низкий поклон, что хоть «не до тебя» он удержал при себе. Куда денешься, взрослый человек, его не переубедишь. Я сочла за благо бесплотно скользнуть в кухню. Буду варить щи на завтра. И еще мясо замариную. Кто знает, может, сегодня мои звезды встали на дыбы, вспугнутые психованными кометами? Перетерплю, не в первый раз. Через полчаса Измайлов приковылял ко мне.

— Я залягу, Полина, извини. Пожалуйста, свари кофейку побольше.

— Нога беспокоит?

— И нога в том числе, будь она неладна.

Когда я принесла кофе, он вдруг взял меня за локоть и попросил:

— Посиди со мной.

Лучше бы он на меня набросился, как слесарь. После определенной дозы неприятностей и расстройств с человеком нельзя по-человечески обращаться: ему становится себя очень жалко. Вот и я разревелась, как распоследняя плакса. Зачем-то выболтала ему все про незадачливого ремонтника, про водку. Он хладнокровно переждал приступ слезотечения и велел:

— Теперь послушай меня. Вспомни и поточнее перескажи мне, что тебе позавчера Вера наговорила? Поднатужься и побольше о ней вспомни. Это важно.

Я съежилась. Сколько могут длиться мои муки? Да, я влюблена в Измайлова и мечтаю быть с ним откровенной. Безбоязненная откровенность — это же пик человеческих отношений. Но ведь Верка рассказала то, что рассказала МНЕ. У меня на душе кошки скребли, но я постаралась это ему объяснить. Втолковать. Про шпионок. Про сплетниц. Про предательниц.

— А если от твоего согласия зависит хоть в какой-то мере ее судьба?

Прозвучи его голос вкрадчиво, я бы ушла. Но он произнес вопрос заботливо и твердо.

— В каком смысле? — удивилась я.