Например, по-соседски не давала прохода Славе и Виктору, двум бравым коммерсантам. Они не так давно переехали в наш дом. Этих Анна Ивановна ненавидела лютее, чем всех остальных. У нее при виде ребят глаза загорались, как у сотни-другой осатаневших в семнадцатом году. «Господа, баре, кровопийцы, тьфу. Суки, скоты», — шептала она им вслед. Судя по тому, какие квартиры парни купили и как натужно их ремонтировали, лишних денег у них не водилось. Но Анне Ивановне было плевать. Они для нее, словно восковые фигурки для колдуна, символ, в который она сосредоточенно втыкала иглы бессильных своих проклятий.

Виктор Николаевич Измайлов в черной списке Анны Ивановны появился последним. С одной стороны, он вежливо, четко и полностью выговаривал слово «здравствуйте», столкнувшись с ней у мусоропровода. И временами терпеливо растолковывал ей ее права в борьбе с человечеством и обязанности человечества по отношению к ней. С другой стороны, он отказывался отстреливать Нориных такс, пугать пистолетом Веркиных сожителей, принудительно трудоустраивать меня в третью смену на завод и надевать наручники на Славу и Виктора, чтобы выпытать, на какие шиши они жируют. Анна Ивановна все-таки долгонько числила его в людях порядочных. Но однажды перегнула палку, требуя очистить подъезд от сомнительной пятерки — меня, Норы, Верки, Славы и Виктора, — навсегда. Мы, правда, накануне неожиданно были приглашены Виктором отпраздновать день его рождения. Он ходил по этажам, звонил в двери и говорил каждому одно и то же: «Я сегодня именинник, в городе недавно, ни друзей, ни родственников нет. Ты мне симпатичен (на), будь гостем (тьей), скрась мое одиночество». Ну, мы и скрасили… От души… Но ровно в одиннадцать разошлись, честное слово. Анна Ивановна ломилась в дверь Измайлова весь вечер и подсказывала меры пресечения нашего веселья, причем последние ее предложения были совсем уж инквизиторскими и садистскими.