День был будний, в только что отремонтированном Храме, пахнувшем свежей краской, лаком и ладаном не было ни души. Большая часть икон уже была развешена и с них печально и, как показалось Левше, с немым укором внимательно смотрели лики святых. Пока Стеф, став на колени, молился у теплившейся в дальнем углу лампады, он обошел церковь, с удивлением рассматривая мастерски выполненные настенные росписи и рисунки из жизни святых.

«У этого замухрышки золотые руки, – подумал Левша, – зря он пускается в дальние странствия. Занимался бы своим делом и горя не знал».

Тихо скрипнула входная дверь, и на пороге появился много поживший и столько же повидавший священник со слезящимися глазами.

– Уезжаю от вас. Благословите на дорогу, пан отче, – обратился к нему Стеф.

– Едь с Господом, – перекрестил реставратора святой отец, – но не забывай – нельзя служить и Богу и мамоне. Роскошные одежды твои будут изъедены молью, а золото и серебро изоржавеет и ржавчина их будет свидетельствовать против тебя, и съест твою плоть, как огонь...

– Доверь дела твои Господу и все предприятия твои свершаться. Верую в Бога отца, Господа нашего Иисуса Христа и Святого духа, – не дал договорить святому отцу художник и перекрестился с лева на право.

Во дворе дома, где Стеф снимал комнату, вдоль кирпичного забора густо росли розовые кусты, и Левше вдруг показалось, что он спутал времена года. Последний куст, прижатый сородичами к забору, несмотря на начало декабря и выпавший первый снег, пламенел бутонами едва распустившихся алых роз.

«Я, кажется, начинаю верить во всепобеждающую силу любви Стефа, – подумал Левша, – от которой, вопреки законам природы, круглый год цветут розы».

Когда они подошли поближе, все оказалось гораздо прозаичнее. Последний куст, с непостижимой достоверностью, был нарисован на тщательно отштукатуренной части забора.

Во флигеле, который Стеф арендовал под мастерскую, царил Его Величество беспорядок, который иногда, в счастливую минуту, успешно сочетаясь с творческой идеей, являл на свет Божий нечто непостижимое.