— Я не сержусь, — сказала Эмма. — Мне больно.
Харлан вздрогнул: это еще хуже.
— Правда иногда ранит, — добавила она с твердостью в голосе и поднялась. — И вы были правы, меня это расстроило. Не смерть двоюродного брата, а то, что стало с его жизнью. У него еще столько всего могло быть.
Перед тем как сойти с «Морского ястреба» на сходни, она остановилась и оглянулась.
— Спасибо, что поговорили со мной.
Харлан смотрел ей вслед, задаваясь вопросом, причисляла ли Эмма и его к людям, у которых «столько всего могло быть».
Глава четвертая
Эмма измучилась. Ее переполняли противоречивые чувства: хотелось наброситься хоть на что-нибудь с кулаками, разбить, услышать звон осколков — то были редкие и неприятные для нее эмоции.
Она сердилась на Уэйна, который вначале покинул ее, а потом погиб, вынудив заниматься всем этим; на себя — за то, что были задеты ее чувства; и, что совсем уж нелогично, на Харлана Маккларена, который открыл ей глаза на правду.
«Я говорю только о том, что видел. Может быть, вы были бы счастливее, не зная этого». Так вот в чем загвоздка! Она была бы счастливее, не зная этого, — отсюда ее неверие в правдивость услышанного и нежелание признавать такую правду.
— Катись ты ко всем чертям, Уэйн! — прошептала Эмма. Потом сказала это громче, еще громче, пока слова не превратились в вопль.
А потом она сделала то, что хотела, — подняла один из грязных стаканов и бросила. Стакан ударился о стену, потом об пол и отскочил, не разбившись. Она подняла другой стакан и швырнула его с большим усилием в сторону основания мачты, которая проходила через каюту. На этот раз стакан разбился вдребезги, и звук немного успокоил ее взвинченные нервы. Но этого было недостаточно, поэтому Эмма швырнула следующий стакан, потом другой, как вдруг услышала тихий голос рассудка, убеждавший, что она хватила через край, и остановилась.