В окно он видел, как Эмма ходила на причал с большой коробкой, заполненной мусором, оставленным Уэйном. Харлан заставил себя вернуться в койку, потому что почувствовал побуждение предложить ей помощь. Он не хотел помогать. Не хотел увлекаться ею больше, чем уже увлекся, просто потому, что имел несчастье быть удобным собеседником для ее двоюродного брата, который здесь напивался и изливал душу.
Спустя три дня жизнь на паруснике начала нравиться Эмме. Первую ночь она спала достаточно хорошо, решив заночевать на борту в одной крошечной каюте. Через час или около этого, привыкнув к необычным звукам — лязгу такелажа, плеску воды, случайному звуку дальнего двигателя или гудка, — и немного позже свыкшись с необычным затишьем после этих звуков, она крепко уснула.
Эмма проснулась и с удивлением отметила, что спала хорошо. Подумав немного, она решила сэкономить деньги, которые пришлось бы потратить на мотель, и остаться здесь.
Она еще сомневалась, что могла бы когда-либо полюбить океан, но этим узким, вдающимся глубоко в сушу заливом она могла смириться. Это не океан, а всего лишь мелководный залив, убедила себя Эмма. Здесь нет того, что так ее пугало. Она находила море неожиданно мирным по утрам, когда вода была такой спокойной, будто зеркальная гладь, а небо — как постоянно меняющаяся акварель.
Она совсем не видела Харлана и злилась на себя за то, что часто думает, где он.
«Интересуешься, избегает ли он тебя, ведь ты это хочешь выяснить?» — ворчала Эмма на себя. Она еще немного боялась странного мужчину с измученным взглядом. Но начинала чувствовать, что в ее интересе к нему заключалось нечто большее. Не хотела себе признаваться, что дело в его обаянии.