— Ты можешь помолчать? — перебил его больной, переходя на греческий. — И убери этот нож. По глупости ты ее, бедняжку, до смерти напугал. Не видишь разве, что она к этому делу не имеет никакого отношения? Тебе не надо было показываться, и она бы спокойно прошла мимо.

— Она меня увидела. К тому же она ведь шла сюда. Вдруг она заглянула бы в хижину и увидела тебя… И растрезвонила бы по всей деревне.

— Ну теперь-то ты это наверняка обеспечил! Лучше помолчи и предоставь это дело мне.

Ламбис метнул на него взгляд, дерзкий и в то же время пристыженный. Нож он убрал, однако от постели по-прежнему не отходил.

Этот диалог на греческом между двумя мужчинами почему-то окончательно успокоил меня, впрочем, успокаиваться я начала — как ни абсурдно это звучит, — определив национальность больного. Но виду не подала. Чисто интуитивно, словно повинуясь инстинкту самосохранения, я решила, что для моего же блага мне не стоит выдавать свое знание греческого, ни к чему это… В какую бы историю я ни влипла, желательно мне как можно скорее из нее выбираться, и совершенно очевидно: чем меньше я буду знать об «этом деле», в чем бы оно ни заключалось, тем вероятнее, что они отпустят меня подобру-поздорову.

— Мне очень жаль. — Англичанин перевел взгляд на меня. — Ламбису не стоило вас так пугать. Со мной… с нами произошел несчастный случай, как он вам и сказал, и Ламбис несколько взвинчен. Ваша рука… он вам сделал очень больно?

— Да нет, ничего страшного. Но что с вами? Вы серьезно ранены?

Про себя же я подумала: наверное, это был очень странный несчастный случай, если из-за него человек набрасывается на незнакомцев таким манером, как Ламбис набросился на меня; но мне казалось вполне естественным проявить любопытство и беспокойство.

— Что же случилось?

— Камень упал и ранил меня. Ламбис подумал, что его по неосторожности столкнул кто-нибудь с вершины горы. Он клялся, что слышал сверху женские голоса. Мы кричали, но никто так и не появился.