Грир с новым рвением взялась за коробки. После того как ей удалось несколько недель не думать о Колине, его знакомый образ все-таки проник в ее разум. Образ этот всегда был один и тот же. Колин представлялся Грир спящим возле нее: его голова с выгоревшими на солнце волосами покоится на подушке, загорелое лицо с тонкими чертами повернуто к ней. Он открывает глаза, настолько синие, что кажется, будто в них горит синее пламя, и, улыбаясь, тянется к ней.

Над верхней губой Грир проступили капельки пота. Она загребла руками несколько хрустящих упаковок, но они выскользнули у нее из ладоней. И вот теперь снова, выпрямившись над коробками, она словно увидела перед собой Колина. Но на этот раз воспоминание было другим. Его лоб пересекают дорожки крови, стекающей на подушку; мутнеющий взгляд останавливается словно в недоумении. Грир зажмурилась, опершись о стену. На этом месте образ всегда исчезал, но на сей раз он только потускнел.

Внутри ее, словно кристаллики льда на гладкую поверхность, осыпались звонкие звуки музыки. Образ Колина затуманился и уступил место высокому смуглому мужчине с резкими чертами лица и пронизывающими глазами медового цвета, устремленными на нее в мольбе. Музыка не утихала. Грир помотала головой, прислонив ее к холодному кирпичу. Словно откуда-то издалека до нее донесся глубокий мужской голос. Постепенно она различила, как двигаются его губы и звуки складываются в одно слово, — и она знала, что это за слово: «Коллин».

Душевная пустота овладела всем существом Грир. После смерти ее близких Эндрю Монтхэвен сделался мишенью для злости и ненависти, переполнявших ее. Никто точно не знал, из-за чего умер ребенок Грир и была ли в этом чья-то вина. И все равно она продолжала винить его в минуты боли, тоскуя по тому, чего у нее никогда больше не будет. Но все же он был добр к ней — он ей искренне сочувствовал. Если бы она просто поблагодарила его, это помогло бы им обоим. Господи, хоть бы у нее хватило смелости прийти к нему и сказать спасибо.