– Вот что, схожу-ка я за доктором.

Я уже открыла рот для возражений, но тут музыка возобновилась, и я вскинула руку:

– Вот она! Слушайте, слушайте! Просто спятить можно, ей-богу. То звучит, то не звучит, словно кто-то крутит ручку настройки. А главное, никак не успеваешь сообразить, что это все-таки за вещь.

Приближалось крещендо. Я умолкла, напряженно прислушиваясь. Вера не сводила с меня встревоженного взгляда. Как и всегда, все затихло в самый интересный момент.

– Вот дьявольщина! Так что же это за вещь?

– Я иду за доктором, – заявила медсестра, вставая.

– Почему за доктором? Что, он лично включает музыку?

– Да ведь нет никакой музыки!

– То есть как это – нет музыки? Я же ее только что слышала… да и перед этим несчетное число раз!

– А я нет!

– Ну и что это значит?

– То, что вы слышите несуществующую музыку, вот поэтому мне придется вызвать доктора Харленда.

– Только не из дома!

– Он сегодня дежурит, прямо как по заказу. – При этом Вера шажок за шажком отступала к двери. – А вы пока доедайте.

Я отложила вилку, внезапно пресыщенная непривычно обильной едой. Кивнула. Вера вышла, а я повернулась к окну, за которым уже стемнело. Желтые пятна фонарей расплылись, когда глаза заволокло слезами. Мне было что оплакивать: в свой собственный день рождения одна, как перст, если не считать поехавшей крыши. Можно себе представить, какое светит тридцатитрехлетие!

Через неделю меня выписали. Доктора сходились во мнении, что мне все же невероятно повезло: никаких серьезных повреждений, кома была недолгой, а уж очнувшись, я прямо-таки стремительно пошла на поправку. Голова моя уже почти не кружилась, разве что от резких движений. Меня уверяли, что окончательное выздоровление – вопрос самого ближайшего времени и что лучшее лекарство – родные стены.

– А как быть с музыкой? – прямо спросила я доктора Харленда, бесцеремонно перебив очередные разглагольствования насчет моего везения.