– Так и предоставьте им выдвигать гипотезы на основе найденного. Меня учили, что научные гипотезы вправе выдвигать только ученые.

– Если не ошибаюсь, вы не хотите признать за мной такого права? Считаете, что, прежде чем говорить на научную тему, надо предъявить справку ученого совета о присвоении степени. А как быть с учителем Циолковским, с часовым мастером Мичуриным, с лабораторным служителем Фарадеем?

– В недурной ряд вы себя ставите!.. По другую вашу сторону я бы еще поставила Василия Буслаева, Степана Разина и Ермака Тимофеевича... когда он еще не был завоевателем, а только разбойничал.

Буров разозлился:

– Уж если бы я был разбойником, то просто выкинул бы за борт такую княжну, как вы.

Она засмеялась.

– А что вы знаете об этой княжне? – Шаховская почему-то выделила последнее слово.

– Скажите мне, что вы любите и что ненавидите, и я определю, кто вы.

– Извольте. Люблю такое: «Завеса сброшена, ни новых увлечений, ни тайн задумчивых, ни счастья впереди...» Зовут меня Лена.

– Почему Надсон? – удивился Буров. – Это так с вами не коррелирует.

– А вы, конечно, должны стихи писать сами.

– Почему?

– Ну, как Суворов. Вы должны делать что-нибудь совсем вам не соответствующее.

– Например, сочинять сказки.

– Сочините мне сейчас какую-нибудь сказку, и я все скажу про вас.

– Хорошо. Я попробую. Ну о чем?

– О лесе.

– Хорошо. О лесе. Жил-был лес, угрюмый, вечно ворчал на каждое дуновение ветра.

– Ворчал лес? Забавно. Дальше, – приказала она.

– Деревья в лесу были изогнутые, узловатые, толстые, всем недовольные... И особенно возмущались они совсем непохожим на них белоснежным деревцем, которое распускало золотившуюся полупрозрачную листву. Толстухам казалось это непристойным – стоять такой белоснежной на обрыве, у всех на виду. И они трясли ветками, наклонялись друг к другу и наушничали...