— Оглобля воротилась! — подумал Колька и встал из-за стола.
Он тут же увидел мать. Она приехала из деревни и подошла к сыну:
— Воротился мой мальчонка! Слава Богу, живой и здоровый! Ну, здравствуй, солнышко мое ненаглядное! — сгребла мужика в охапку, прижала к себе накрепко, зацеловала.
— Как же ты исхудал, зайка мой, кровинка родная, ничего от тебя не осталось, сущий скелет в штанах, в чем душа держится? Глянуть жуть, а и голова сивой сделалась. Видно лихо прихватило за самое сердце! А все она, змеюка Катерина, сука лядащая! Бросай ее, покуда не сгубила вконец. Поехали ко мне в деревню, я из тебя заново мужика сделаю, в прежнего возвращу. Нечего тут маяться. Собирайся живо! — приказывала сыну.
— Не-е, мамка! Я для начала определюсь. Сыщу работу себе, устроюсь, приоденусь, заново встану на ноги, а уж посля к тебе возникну человеком, чтоб никто в деревне на меня не косился и не плевался вслед.
— О чем зашелся? Все в деревне жалеют тебя и лают Катьку последними словами. У других тоже мужики баб колотят. Чего в семьях не приключается. Но никто мужиков в тюрьму не запихивал, мало что побил, а не заслуживай и не получишь. Меньше пить надо. А коль виновата сама — молчи!
Они стояли обнявшись. И Колька понял, как не хватало ему все эти три года матери, как он скучал по ней.
— Мамка! Как хорошо что ты у меня есть! Одна из всех не забыла и не бросила, всегда помогала, думала про меня и ни разу не попрекнула,— вырвалось на всхлипе.
— Кинь пустое лопотать. Собирайся живо,— потребовала Евдокия, выпустив сына из объятий.
— Не обижайся, я участковому обещал устроиться на работу. Он «пасти» станет, может в деревню возникнуть, чтоб меня проверить. Я у него под надзором, ну, а перед деревенскими совестно будет. Лучше потом, когда все уладится, навещу тебя. А теперь не серчай...
— Что ты городишь, какой из тебя работник нынче? Глянь, два мосла и горсть соплей! Тебя за лопатку спрятать можно. Отдохни, подкормись, отоспись немного. Душу успокой! Твоей Катьке сколько ни дай, все мало. Сущая прорва! — кипела Евдокия.