Мужик поначалу пытался успокоить бабу. Подал ей через верх рулон бумаги. Но та не угомонилась, орала так, что наруже было слышно. Колька не выдержал, выскочил, чтоб не сорваться, но баба, выйдя, на лестнице его приметила и снова завелась.

   —  Чтоб ты через уши просиралась, колода сракатая! — пожелал ей мужик. И услышал в свой адрес такое, от чего даже он, недавний зэк, голову вобрал в плечи... После всего на себя в зеркало до конца дня не смотрел. А кассирша успокаивала человека:

   —  Не обращай внимания, Коля! Люди к нам приходят разные, целый город, всех не перебрешешь. Молчи и ничего не отвечай, себе легче и толпа быстрей успокаивается. Забудь. На каждого не хватит нервов...

  Мужик пытался забыть. Но обида, как фига из кармана лезла наружу.

   —  Ну, почему меня все топчут, презирают, достают? Наверно что-то во мне осталось от зоны, а люди видят и изгаляются. Для них неважно за что сидел, главное — был судим. Вот тебе и воля, а за горло берет так, что хлеще чем на зоне, дышать нечем. А тут еще дома баба-стерва, все время под задницу горячие угли сыпет. Отдохнешь с нею, как бы не так. От нее добровольно на погост сбежишь. Вовсе испаскудилась Оглобля. Ну, да нехай она ногами накроется, а меня не достанет, я ей цену знаю и уже никогда не поверю...

  —   Ну, чего не жрешь? Остыло все! Долго будешь дремать за столом? — вывел из оцепененья голос Катьки.

  —   Иль мешаю тебе? Чего пасть отворила? С чего осмелела гнилая колода? — осерчал Колька и оглядел бабу зло.

  —   Мне со стола прибрать пора, а ты тут раскорячился, как пень. Уже больше часа жду. Погладить белье нужно. Давай, жри шустрей! Не кисни над едой!

  —   Эх, Оглобля! До чего ты гнусной стала! Неужель страха нет, что одна останешься под старость?

  —   Чем пугаешь, чинарик замусоленный? Да таких, как ты, теперь полгорода. Оглядись! Уж я без тебя не пропаду! Хоть дух переведу и отдохну!