—   А все он, козел! Цепляется к каждому слову! — не выдержала Катька.

  —   Захлопни шайку, Оглобля, чума козья, чтоб тебе петлю на шею закинули! Сыщи себе хахаля и линяй отсель! — не сдержался мужик.

   —  Хрен тебе в зубы, а не чекушка! Сам смоешься отморозок! — кричала баба.

   Димка, заткнув уши, выскочил из дома без оглядки.

   Колька лег на диван, включил телевизор, так вот и заглушил бабье бурчанье и упреки. Та, поняв, что ее не слушают, быстро умолкла.

   Когда за окном стемнело, и вернувшийся со двора сын пошел спать, Колька приловил Катьку на кухне и потащил к дивану. На ходу выключил свет.

   —  Чего тебе надо? Отстань! — вырывалась баба, отталкивала Кольку грубо.

  —   Не ломайся, Оглобля! Ни первый день замужем, чего выделываешься? — срывал с бабы халат.

   —  Отвали, козел! Не лезь! Я ж уродка! Сам так сказал.

   —  Впотьмах не видно! — хохотнул коротко.

   —  Не лезь отморозок, хорек вонючий!

   —  А ну, верни бабки какие дал тебе! Я за них пяток девок приволоку. Всю ночь стану с ними кувыркаться. Давай их сюда! А сама кыш с глаз!

   Катька подскочила к сумке, вытащила из нее деньги, кинула мужику в лицо, бросив презрительное:

  —   Задавись ими, огрызок проклятый!

  Она уже пошла в спальню, но мужик поймал за руку, завернул ее за спину, Катька взвыла от боли, но тут же умолкла, Колька швырнул ее на диван, сунул лицом в подушку и, скрутив бабу так, что та не смогла ни вырваться, ни защититься, насиловал жестоко, молча. Впрочем, нежностью в постели он никогда не отличался. Брал Катьку сколько и как хотел. Он никогда, даже поначалу, не жалел ее и лишь себя ублажал. Едва она попыталась вырваться, Колька скрутил бабу в штопор и оседлал так, что Катьке дышать нечем стало. Она застонала от боли.