—  Слышь, сынок, козел воротился с тюрьмы. Как теперь жить станем, ума не приложу.

   Колька тем временем разулся, содрал с плеч куртку, прошел на кухню.

   На столе пусто. Видно его вовсе не ждали. Даже стакан чаю не предложила жена, ушла в спальню старой гусыней и даже не порадовалась, не поздоровалась с ним. А ведь не с курорта, из тюрьмы пришел,— скульнул мужик, подсев к столу, надеясь, что Катька, набросив халат, выйдет к нему, накормит и присядет рядом, тихо, молча будет слушать Кольку. Все же три года не виделись,— курит человек, ожидая бабу, но та не спешит. Мужик курит, ждет. Потеряв терпенье, подходит к двери спальни:

  —   Слышь ты, Оглобля! Иль дрыхнешь? Забыла, что я воротился? Так напомню враз меж глаз! А ну, шурши на кухню! Кто кормить должен?

  —   Я тебе ничего не должна! Отвали! Не то живо ментов вызову! Воротят обратно и навсегда! — услышал Колька злое.

   Он слегка надавил плечом, дверь, взвизгнув, распахнулась. Катька мигом выскочила из койки.

  —   Это ты мне ментами грозишь? Да я тебя сейчас в окошко выброшу, чтоб тобой тут не воняло! — попытался сгрести жену как раньше. Но тут же отлетел к стене, больно ударившись спиной, рухнул на пол, услышал, как жена уже говорит с участковым:

   —  Вернулся только что! Ага, поумнел! Уже к горлу полез с клешнями, собрался меня в окно выбросить, да Димка вступился, не дал. Так ты забери его, покуда не поздно и до беды не дошло. Не дозрел он до жизни в доме, в семье. Каким был зверюгой, таким и остался. В тюрьме его место, а не в семье.

  —   Ну, что вы тут базарите? Что не поделили, чего мир не берет? — вошел участковый, какого все от стара до мала звали Степановичем.

  —   Требует жрать ему поставить! Да ведь не просит, из глотки рвет. А я чем обязана? Нам самим бы прокормиться, так этот на голову свалился! Тоже иждивенец долбанный. Мне и без него лихо приходится, в трех местах еле успеваю. С полчаса взад с работы воротилась, хотела вздремнуть малость, так поднесло этого козла! — жаловалась баба участковому.