Мать неловко заерзала на сиденье.

   — Наверно, тебе не понравится то, что я скажу, Брейди, но тебе нужна женщина. Ты отдал Ли всю любовь и не желаешь никого впускать в свою жизнь. Если бы ты открыл душу кому-нибудь, может, твое сердце освободилось бы от скопившегося в нем яда.

   — Господи, мама! О чем ты говоришь? Разве нам не о чем больше беспокоиться? И потом, быть холостяком — вовсе не грех.

   — Я не о том. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, и знаешь, что я права. Просто не хочешь признать!

   — В моей жизни больше женщин, чем надо. У меня на всех времени не хватает, — твердо возразил Брейди. — Мне никогда не требовалась женская дружба, и тебе это отлично известно. Хочешь послушать подробности?

   — Я говорю не о таких женщинах, Брейди Коулман. Я говорю о любви, настоящей любви к хорошей, порядочной девушке. Будь у тебя кто-то, с кем ты мог бы поделиться, возможно, ты бы успокоился и смирился со смертью сестры. Конечно, я вмешиваюсь не в свое дело. Какому мужчине тридцати пяти лет от роду понравится, что мать сует нос в его личную жизнь? Я бы молчала, если бы не видела, какой вред причиняет тебе ненависть, которую ты носишь в себе. Она разъедает тебе душу, сынок. Неужели ты сам не понимаешь?

   Глянув в зеркало заднего обзора, Брейди снова заставил себя сбросить газ. Не хватало еще угодить в полицию за превышение скорости, что бывало всякий раз, стоило ему оказаться в Сан-Антонио.

   — Давай сменим тему, — буркнул он, — пока я не ляпнул чего-нибудь, о чем потом пожалею.

   — Может, лучше выговориться и покончить с этим? — настаивала мать.

   Они ехали по улицам района Аламо-Хайтс, до кладбища оставалось несколько миль. Пульс у Брейди участился. Он прилагал отчаянные усилия, чтобы обуздать душивший его гнев.