Другой боярин появляется на помосте. Поглядел, усмехнулся весело.

- Ребята! - Кричит. - Завтра, ведь - что? Завтра их летописцы - шкуры продажные, напишут все, что тут, мол хулюганы собрались. Напишут, что, мол, безобразничать сюда пришли. Айда, ребята! Пойдем - наберем каменьев да побьем им окна, чтоб знали, собаки, как нас вперед хулюганами обзывать.

- Айда! Пойдем! Побьем окна! - В толпе закричали.

И ушли все куда-то. А Иван остался. Видит он - поп стоит в стороне.

- Братия мои возлюбленные! - Кричит. - Настали времена тяжкие. Понаехали отовсюду проповедники заморские. Мутят они души православные учениями своими чуждыми. Но вы, братия, к ним не ходите, не слушайте вы брехню ихнюю. К нам приходите, нас слушайте.

- Бориска-то царь попов любит, - детина какой-то говорит Ивану. - Вот прежний царь духу одного ихнего не переносил. Бывало, как завидит попа, так и спрашивает - а для чего это, говорит, он до сих пор на колу не болтается? А ну, исправить-ка сие недоразумение, да поживее! А Бориска, так тот напротив - как станет ему на душе тошно так, что хоть в петлю залазь или в колодезь прыгай, прикажет он: "Привести-ка ко мне попов, да пусть они вкруг меня малость походят. Мне от того, - говорит, - на душе сразу светлее делается, словно, - говорит, - опохмелился с утра."

Глядит Иван, а в другой стороне люди какие-то пляшут. Лица у них грязные, а глаза - веселые. Поют себе:

- Харя Гриши, харя Гриши, Ромы Ромы харя харя.

- А это кто еще? - Иван удивляется.

- Да это - блаженные, - детина рукой машет. - Дом, где они жили, на самопрокормление перешел. Там торговая палата открылась. А блаженных на улицу всех выставили. Идите, - говорят, - с миром, куда душа желает. Вот они и пошли.

Хотел Иван дальше идти, а его детина какой-то за полу хватает.