– Я выстрелила… Мертв… Мертв…

Мадам де Шан заметалась, и сиделка по указанию доктора сделала ей успокоительный укол.

Жиру шепотом обратился к стоящей в ногах кровати заплаканной девушке:

– Мадемуазель, я хотел бы поговорить с вами.

Он открыл дверь, пропуская ее вперед, и пригласил пройти в кабинет Бонэспуара.

– Вы прошлой ночью были в Рэнси на вилле господина Пуаврье?

– Нет. Я гостила у своего дяди… Она колебалась.

– У своего дяди, господина де Лиманду, в Марни.

– В таком случае, мадемуазель, я задам вам только один вопрос: не было ли ссор между господином Пуаврье и вашей матерью?

– Нет! – это было сказано искренне и убежденно. – Дед и мама нежно любили друг друга и никогда не ссорились. Девушка всхлипнула:

– Мы все трое любили друг друга. Я охотно отдала бы свою жизнь, – она вытерла платком глаза, – чтобы найти убийцу. Я…

Дверь открылась. Вошел доктор Бонэспуар.

– Скорее, мадемуазель Мадлен! Мадам де Шан умирала.

5. Пуля в голове

Я сидел в кабинете Поля Дальтона. «Время» поместило то объявление, которое я отнес в редакцию, и парижане волновались. Все видели афиши, все читали газеты, но никто не знал, кто такой Иггинс.

Газеты сообщали подробности убийства Пуаврье. Репортеры постарались на славу: расспросили слуг, побывали у соседей, разузнали о знакомствах и связях сенатора. Оказалось, что в ночь убийства господин Эсташ Пуаврье пожелал дочери спокойной ночи, приказал Жерому Бошу погасить в доме свет и отправляться спать, а сам пошел в кабинет. Из этого следовало, что сенатор никого не ждал.

Газетчики, как ни старались, не смогли отыскать каких-либо компрометирующих сенатора или его дочь поступков, знакомых ни в прошлом, ни в настоящем. Мадам де Шан оказалась примерной дочерью и примерной матерью. Единственная тема, на которую можно было посплетничать, это недавнее обручение Мадлен де Шан со своим кузеном капитаном де Лиманду.