Будучи честной с собой, что всегда ей помогало в жизни, Эланна знала, что глаза у нее чересчур широко расставлены, подбородок тяжеловат, а каштановые волосы чересчур прямые, точно струи дождя. Так что вряд ли ее можно считать красивой. И к тому же, будто перечисленного мало, кожа слишком бледна и не загорает даже здесь, в стране постоянного солнца. Но каждый раз, когда Митч смотрел на нее своим особым интимным взглядом, она чувствовала себя красивой и желанной.

Он часто уезжал на юг, спал на земле, пробирался через блокаду, стараясь не быть убитым под перекрестным огнем, что в гражданской войне случается сплошь и рядом. И мысль, что там он думал о ней, ошеломляла.

– Ты самый романтичный мужчина, какого я встречала. – Эланна знала, что глаза ее отражают все, чем заполнено сейчас ее сердце.

– Черт возьми, я не привык быть таким, – признался он, вспоминая дни, когда, скитаясь по всяким экзотическим местам, вступал в краткие отношения с женщинами, каждая из которых так же не горела желанием свить гнездо, как и он. – Но я сделал открытие: легко быть романтичным, когда женат на самой восхитительной женщине в мире. – Митч обхватил своими длинными загорелыми пальцами ее подбородок и наклонил голову. Поцелуй обжег Эланну как вспышка пламени, но, увы, кончился слишком быстро. – Как прошел день? – спросил он, когда они вышли на авеню де Пари.

– Мы все еще топчемся на Пелопоннесской войне. – Эланна взяла мужа под руку. Широкая полоска кольца на безымянном пальце левой руки сверкнула в лучах заходящего солнца.

– Это та, что была между Спартой и Афинами? В пятом веке, правильно?

– Молодец, отлично, – улыбнулась она.

– Если женишься на преподавательнице античности, приходится что-то вылавливать из памяти, – пожал он плечами. – К тому же я прослушал вводные лекции по истории Древней Греции на втором курсе, когда учился в Стэнфорде. Что, старина Фукидид кажется тебе таким же сухарем, каким запомнился мне по колледжу?