Когда Саския решила навестить отца, она честно сказала мне об этом, и, также как в случае с продажей мастерской, меня удивило, насколько легко оказалось согласиться. Некоторое время они переписывались, а однажды раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Неуверенный голос – с легкими трансатлантическими обертонами – спросил:

– Маргарет?

Узнав Дики, я набрала в легкие побольше воздуха и ответила:

– Да, Дики.

– Как поживаешь?

– Хорошо. Сейчас позову Саскию.

– Хочу поблагодарить тебя… – начал было он, но я перебила:

– Не стоит. – И пригласила к телефону его дочь.

Саския планировала плыть до Нью-Йорка на теплоходе (поскольку была натурой романтичной, а также имела подругу, однажды совершившую подобное путешествие) и деньги на поездку заработать самостоятельно. Но в последний момент затея с работой сорвалась, так что путешествие оплатила я. Это было моим подарком к ее восемнадцатилетию, и ничто – никакие попытки Саскии отговорить меня – не могло меня остановить. Сумма оказалась весьма впечатляющей. Для меня это означало, что придется продолжить более чем интенсивную трудовую деятельность, а у моих подруг при упоминании этой суммы глаза чуть не вылезли из орбит.

– Но это же невозможно! – воскликнула Верити, жившая на одной улице со мной и писавшая острые феминистские рассказы и сценарии. – Тебе пришлось бы перезаложить дом!

– Не забывай, что, в сущности, дом принадлежит Саскии. Я бы никогда не согласилась поселиться здесь, если бы Дики…

– А где ты собираешься взять деньги?

– Ну… я действительно перезаложила дом, но на очень скромную сумму, – пролепетала я. – Очень скромную. Очень.

Верити посмотрела на меня так, словно я на ее глазах выпила яд.