Публика с восторгом принимала его повсюду. Он перемещался с континента на континент, работая с лучшими оркестрами, и везде находил признание. В Германии сам канцлер приглашал его на обед. В Японии электронные магнаты становились его поклонниками. Один из крупных британских производителей оружия регулярно летал на его концерты, где бы они ни проходили. А генеральный секретарь ООН даже присвоил ему почетное звание посла доброй воли.

Дирижерские гонорары, оплата выступлений по телевидению и отчисления с сотни постоянно тиражируемых записей обеспечивали ему годовой доход, выражающийся семизначной цифрой. Благодаря тщательному выбору финансовых консультантов, которые помогали ему разобраться в тонкостях международных рынков и налоговых систем, состояние Ксавьера достигло огромной величины.

Многие завидовали ему: его музыкальному таланту, его стилю жизни, его деньгам и абсолютной власти над величайшими оркестрами мира.

Да, я достиг многого, думал Ксавьер, стоя перед великолепным лондонским оркестром и удовлетворенно отмечая бархатный тембр струнных, вызывающий в груди легкое щемящее чувство.

И все же…

В последнее время в его душе зародилась какая-то неуверенность, какой-то страх. Пока это еще действительно был зародыш, но он рос и тянул свои щупальца, время от времени напоминая о себе. Приближение к сорокалетнему рубежу пугало Кеавьера ощущением пустоты и страха перед будущим. Будущее представлялось ему чередой пугающе однообразных дней, где нечего было ждать, кроме повторения его прошлых успехов. Он прекрасно понимал, что все, на что он может рассчитывать, – это продолжение работы в качестве блестящего интерпретатора. Он вдохнул жизнь в бесчисленное количество великих музыкальных произведений, но не создал ничего своего. Он не нарисовал картины, не вылепил скульптуры, не написал книги. Он не создал ничего долговечного.