У него не было детей. А теперь уже слишком поздно.

Ксавьер неожиданно представил себя орлом, посаженным в клетку в самом расцвете сил. Он вдруг почувствовал панический страх. Молчаливое, невидимое лицо времени как бы насмехалось над ним. Что ему делать? Начать все сначала? Посмотреть на классический репертуар свежими глазами? Может быть, найти где-нибудь захудалый, заброшенный оркестр? Например, в Брадфорде или в Гулле. Он мог взять и превратить этих музыкантов в великий оркестр. Это было бы его детище.

Эта мысль зажгла в нем слабый огонек вдохновения, который неуверенно мигал, но не мог ярко вспыхнуть.

Руки Кеавьера двигались с автоматической точностью, но его дух парил вдали от музыки, холодок пробегал по спине. Его глаза были закрыты. В этот момент сфальшивила одна из скрипок. Совеем чуть-чуть, на какую-то долю секунды. Только тренированное ухо музыканта могло заметить это.

Ксавьер резко распахнул глаза и мгновенно собрал в кулак свою железную волю. Жалость к самому себе – это не из его репертуара. А потеря внимания – непростительный грех. Такого не должно повториться. Пусть он не композитор, но он выдающийся дирижер и будет им всегда.

На следующей неделе пройдут еще два концерта: вечер Сибелиуса и Бриттена, а затем выступление с Дэвидом Бронфенб-реннером, который будет играть скрипичный концерт Элгара, своеобразное погружение в ностальгию по музыкальному возрождению начала века.. Ксавьер дал себе хмурое обещание, что эти два концерта будут безукоризненны по исполнению. Лицемерно-сладкоречивые британские критики проглотят свои завуалированные колкости.

Аплодисменты, которыми закончился концерт, были бурными и нескончаемыми. Публика была в восторге от музыки. И в восторге от Кеавьера. Четыре раза его вызывали на сцену. Каждый раз, оглядев яростно аплодирующий зал, он со спокойным достоинством склонял голову. Лишь тень улыбки была заметна на его суровом лице. Что бы ни думал Ксавьер о прошедшем концерте, он держал эти мысли при себе.