Полковник вдруг остановился и посмотрел на меня. Я думал о мертвом Мэтсоне на яхте. Я остановился, поднял камешек и рассеянно бросил его в пруд, где неистово плавал по кругу ярко-оранжевый японский карп. Наверное, искал выход.

— Ты никогда не говорил, почему ушел из полиции в Нью-Йорке, — ни с того ни с сего сказал полковник.

— Знал, что вы знаете, поэтому не говорил. Сейчас-то какая разница? Вернемся к Мэтсону.

— Видишь ли, — задумчиво произнес он, — есть один печальный факт — по меньшей мере пятьдесят процентов солдат в бою никогда не используют оружие, даже когда в них стреляют, даже когда их пытаются убить. Трудно поверить, пока не увидишь своими глазами.

— История показала, что я к ним не принадлежу.

— Думаю, да. Но иногда, если человек совершает ошибку — скажем, убивает не того, — это делает его нерешительным. В следующий раз он начинает сомневаться, и тут ему конец. Я видел. Я знаю.

— Если бы это был просто не тот человек, полковник, — усмехнулся я. — Он был полицейским. Таким же полицейским, как и я.

— В армии это называется «огонь по своим», Джек. От него никто не застрахован.

Я открыл было рот, но ничего не сказал и повернулся к морю. Как там говорит молодежь? Случилась фигня. Я вдруг понял, что слишком долго живу в Майами. Чересчур много людей знает, кто я такой. Я утратил священный дар анонимности, и вернуть его невозможно.

— У тебя шрам на щеке, — продолжал полковник. — Он тоже стрелял. Ты бы предпочел, чтобы тебя убили — или, того хуже, искалечили? Ты поэтому так упрямо перебиваешься заработками личного тренера, Джек? Так ты мыслишь покаяние? Растрачивать себя, обучая старых козлов вроде меня правильно отжиматься?

Теперь я обернулся к нему.

— Какое отношение это имеет к Мэтсону? — спросил я резко.

Полковник нагнулся, подобрал плоский камешек и запустил его в пруд.