Чтобы поднять его, потребовалось бы четверо сильных мужчин. Вдоль зеркала стояли рядком старомодные пульверизаторы, некоторые до сих пор полные духов. На стенах висели фотографии ее семьи, сделанные во Вьетнаме: на одной была Вивиан с матерью, обе в белых платьях, и полковник, тогда еще капитан, совсем молодой, темноволосый, в форме. Они спокойно улыбались на фоне большого белого шале, по виду как из французского пригорода. Рядом стоял потрепанный армейский джип, вполне сочетавшийся с формой полковника, но не с домом позади. Две несовместимые картины, соединенные воспоминанием, случаем и войной.

Все это, конечно, совершенно не вязалось с плакатом группы «Аэросмит» на одной из зеленовато-голубых стен или курчавого Хендрикса с гитарой — на другой, так же как белый плюшевый мишка с красной лентой на шее не вязался у меня в голове с образом женщины, которую я знал. Только покойник или человек, которому недолго оставалось жить, мог не вспомнить сейчас тот первый раз, когда я увидел Мистера Банни. Почему этот первый раз должен был произойти именно здесь, когда ее отец спал, а не в квартире на Саут-Бич, я так и не понял, понял только, что впутался в историю, в хитросплетениях которой разбираться не намерен.

Я приехал ночью. Шел тропический ливень, мое сердце билось в такт со взмахами дворников, сметающих с лобового стекла потоки воды. Помню лицо охранника на воротах. Он высунулся из будки, словно призрак. Капюшон пончо закрывал все лицо, кроме белозубой ухмылки. Он махнул рукой, чтобы я проезжал, не записывая ни в тот, ни в последующие разы странный факт моего счастливого появления. «Повезло мерзавцу», — должно быть, сказал он самому себе. Я понял тогда, что принадлежу к избранным. Приятное чувство, пока не обнаруживаешь, для какой роли тебя избрали.

Следующее воспоминание этой ночи — я вхожу в комнату без стука, как она и велела. Вивиан сидит голая на кровати, небрежно куря сигарету, и, как младенца, баюкает между ног плюшевого мишку.