Когда я вышел, Уильямс стоял у моей машины. Солнце светило в глаза, и я надел темные очки.

— Я говорил ему, что ты не возьмешься, — проговорил Уильямс.

Я молча подошел к водительской двери и открыл замок. Он сделал шаг вперед и придержал дверь, положив ладонь на стекло.

— Ты кусок дерьма, мистер. Не верь, если кто-то скажет иначе, — бросил он мне.

— Ты бы померил давление, Уильямс. А то смотри, лопнешь от злости. А теперь убери руку с моей машины.

Я открыл дверь, и он отступил в сторону, не сводя с меня взгляда. Я сел и завел двигатель. Было так жарко, что пришлось сразу же опустить стекла.

— Слушай, — сказал я в окно, — ты ведь знаешь, что я работал полицейским? Так вот, советую: пусть она идет в полицию. Скандал будет громкий, но в конце концов все уляжется. Это лучший выход, который я могу предложить.

— Тебе многое неизвестно. У старика проблемы.

— Не у него одного, — ответил я.

Салютовал ему и нажал на газ.

Уезжая, я видел в зеркало заднего вида Уильямса, он стоял посередине дорожки и смотрел мне вслед, уменьшаясь в размерах по мере того, как я приближался к воротам. Уверен, он чувствовал то же, что и я, — между нами осталось что-то незаконченное. Я только не мог понять что. В одном я был стопроцентно уверен: полковнику я ничего не должен. Равно как и Вивиан, и уж точно Уильямсу, но оставалось чувство незавершенности, не дававшее мне покоя. Я включил радио и стал гонять настройку взад-вперед по песням и голосам. Ничего не попадало под настроение.

Я остановился на густом баритоне баптистского священника, но его слова о природе греха и о спасении пролетали мимо ушей, как птицы, не нашедшие подходящей ветки. В левом краю шкалы какая-то женщина долго рассказывала о преимуществах тофу