— Конечно, это так, особенно если говорить об императорах, но амбиции амбициям рознь. Взять, к примеру, вас, полковник. Деньги вас по-настоящему не волнуют. Они как побочный продукт. Теперь вы богаты, и вам скучно. Есть два выхода: либо податься в политику, либо совершить самоубийство. Почему бы вам, к примеру, не баллотироваться на должность мэра? Участвовали бы тогда каждую неделю в веселых собраниях.

— Ты серьезно думаешь, что у меня хватит чувства такта? Слушать, как сборище кретинов целыми часами спорит о погоде или о том, надо или не надо строить еще один жуткий кооперативный дом на Коллинз-авеню? Или о том, как эффективнее выкачивать доллары из туристов зимой? Ты слишком хорошо меня знаешь.

— В этом-то все и дело, полковник, — сказал я. — У вас вообще нет чувства такта. Оно у вас так и не развилось. Как мышца, которой никогда не пользуешься.

— Мои дети часто говорят то же самое, особенно Ник. Считают, что мне не хватает теплоты. Возможно, они правы.

В это мгновение со стороны солнца, будто сам свет породил их, выскочили два мальчишки на водных мотоциклах и с ревом помчались к яхте. Их ярко-оранжевые жилеты вздымались как мантии. Полковник встал и навел на них бинокль. Гонщики обогнули яхту несколько раз, а затем умчались туда, откуда появились. Когда они исчезли, полковник, казалось, расслабился. Он сел, но продолжал хмуриться. Старик потер глаза большим и указательным пальцами. Он выглядел усталым, лицо осунулось.

— У меня никогда не получалось поддерживать с кем-то хорошие взаимоотношения, Джек, — сказал он, глядя на море. — Уверен, дочь рассказывала тебе. Армия плохо подготавливает к семейной жизни, и, честно говоря, бывают времена, когда даже собственные дети кажутся мне чужими. Я легко могу представить, что мы незнакомы. Ужасно слышать такое от отца? Но по крайней мере, я честен. У меня склад ума наемника, и это проклятие довлеет надо мной, Джек. Я склонен думать о людях с точки зрения их полезности, а мои дети, особенно Ник, похоже, ни черта ею не обладают.