— Брейдон очень красив, верно? — настойчиво проговорила мать. — Он мне очень напоминает Рона.

Ингрид кивнула. Она была занята тем, что переставляла на полках в шкафчике коллекцию фарфоровых мышек. Что бы ни происходило в ее жизни, она не оставляла своих мышек без внимания.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты со мной нормально разговаривала, дорогая, — сказала мать. — Мне не нравится, что ты отвечаешь мне жестами. Все врачи-логопеды, которые занимались тобой в разное время, в одном были единодушны. Тебе показано нормальное общение с людьми. Или, скорее, — с улыбкой добавила Филиппа, которая всем своим видом, выражением лица старалась выказать максимум любви и заботы, — настолько нормальное общение, насколько это возможно. Я твоя мать. Любые недостатки твоей речи не могут повлиять на мое к тебе доброе отношение.

Ингрид была готова смеяться и плакать. Самой ей эти недостатки казались весьма значительными. Филиппа же искренне верила, что Ингрид стоит только хорошо постараться — и от ее заикания не останется и следа.

— Из-звини, — сказала дочь, продолжая заниматься своей коллекцией.

Фарфоровые мыши были своеобразным символом того, насколько мало взаимопонимания существовало между Филиппой и Ингрид. Эти мышки являлись реликвией, напоминавшей Ингрид о днях учебы в школе-интернате. Тогда-то к ней пристало неприятное прозвище Мышеловка. Мать не понимала, что другие девочки вели себя жестоко по отношению к дочери. Напротив, она считала это знаком дружеского расположения соучениц и упрекала Ингрид в том, что та излишне чувствительна. Именно она дарила ей маленьких сувенирных мышат.

— Посмотри-ка на меня, дорогая, — попросила мать.

Ингрид обернулась.

— Что вы так долго обсуждали с Брейдоном после окончания обеда?