Меня жалели. Баловали даже — конфеткой, игрушкой, просто лаской. Я росла без отца, хотя папаш у меня было несчитано: мама моя — женщина сердечная и любвеобильная. Чуть не каждую неделю новый папаша. Вот соседи меня и подкармливали.

Хотя я никогда не голодала — мамка работала в кондитерском цехе. А это для девочки — сладкий рай. Помню, подставляю ладошку, мамка льет из десятилитровой жестянки сгущенное молоко. Так с ладошки и слизываю.

Первый мой артистический опыт — сижу под столом и горланю песню, а кто-то кричит:

— Да выключите радио, уснуть не дают.

Тут все хохотать, потому что меня-то не выключишь. А я любила всяких певиц повторять — Русланову, Пьеху, Великанову, Пугачеву, могла и певцов — Магомаева, Отса, Вуячича...

Потом собрала из пацанов поселковых команду и поставила спектакль «Илья Муромец». Играла там самого Илью. Ни одному мальчишке не доверила. Сами костюмы делали, мечи. Почему «Илья Муромец» — убей, не помню. А все равно — здорово!

А потом... все. Больше ничего театрального.

Ну, на пьянках меня всегда просили задушевную спеть. Я не отказывалась. Пою, а все плачут. Лет до двенадцати так слезу вышибала, а потом что-то надоело. Другие заботы начались. Ухажеры пошли, да таким косяком, хоть сети ставь. Мамка их гоняла, я их гоняла, нет — идут. Стоят под окнами, чего-то канючат:

— Шур, пойдем в кино. Шур, пойдем погуляем. Дрались даже из-за меня. Ну, дурачки, понятно.

А я и сама влюбилась тогда. В учителя рисования. Он был однорукий. Красавец — не описать. Вот он нам рассказывает, какое это плохое искусство абстракционизм, а я на него смотрю и думаю — вырасту, сама ему в любви признаюсь. Он меня совсем покорил, когда руку мыл. Все так ловко получалось. Мелом испачкает и тут же моет.

Но он скоро уехал от нас. У нас в поселке вообще никто долго не задерживался. Денег заработает и — на Большую землю.