— красные. А ведь все ж таки русские, все лучше чем союзнички япошки да англичане, хапающие всяк на себя, рвущие на лоскуты еще вчера великую Российскую империю. Понасмотрелся на них Михей, особо на англичан. Смотрят, гниды белобрысые, на него как на пустое место, боясь даже взглядом замараться, как будто не тем же ротом едят, и не тем местом до ветру ходят…

Тошно седеющему подъесаулу от таких мыслей. Плюнуть бы на все, да вернуться

в родную станицу, к семье да хозяйству. Только ведь большевички враз к

стенке поставят, за неуемную лихость последних лет. Немало Михей порубал

красноармейцев на фронтах, да и здесь, в Сибири, не одна партизанская

голова скатилась наземь от его шашки. И ведь никто не станет слушать

что просто жить хотел, что держался за вековые устои, коими казаку предписано верой и правдой за царя-батюшку, а что Ульянов с Романовым Россию не поделил, так то не мое дело. Мое дело присягу принять да за нее держаться…

Чуть покачиваясь в седле навстречу вылетел посланный в дозор Анфитка

Воронов, племяш Михея, сын брательника Степана, скончавшегося от ран полученных еще в русско-японскую, прошедший с Михеем от станичной околицы до таежной глухомани бок о бок и выслужившийся из рядовых казаков в хорунжие. Круто осадив коня, Анфитка шагом подъехал вплотную к Михею и жарко зашептал в лицо:

— Впереди с полверсты отряд, дядько. Человек десять конных, на тачанке "максим". Старший — офицер. Вроде наши, а, дядько?

Крутанув рыжий ус Анфитка лукаво прищурился на Михея ожидая похвалы за расторопность. Подъесаул только сморщился. Свои то они свои, да иной раз и свои хуже чужих…

— Возьми Гладько и Загидуллина, езжайте вперед, переговори с ними. Мы здесь обождем…

Вернулся Анфитка с казаками скоро, поигрывая нагайкой и негромко напевая под нос.