Грузно опустившись в седло, Михей привычно, едва уловимым движением, поправил кавалерийский карабин на плече и, полуприкрыв тяжелыми веками глаза, снова погрузился в невеселые мысли.

Пошел уже шестой год, как он не слезал с седла, поменяв под ним с дюжину коней и до крови намозолив плечо ремнем карабина. В августе четырнадцатого, уехав из своей станицы под Новотроицком тридцатитрехлетним черноусым хорунжим, оставив жену с тремя ребятишками и, на сносях, с третьим, прошел всю германскую. Топтал конем пруссаков, кровавил отцовскую шашку о померанские черепа, без жалости расстреливал в лобовой атаке австрийских солдат и офицеров. Чудом выжил в мазурских болотах, проклиная вшей и бездарных генералов, загнавших казаков на верную погибель в самые топи. И что получил за пролитую кровь, свою и чужую? Чин сотника, два Георгиевских креста и четыре ранения. Уже после, когда завертелась гражданская, представили к чину подъесаула.

А дома, где не был пять лет, хирело хозяйство и подрастал так и не видевший батьку младший сынишка. Для кого и чего губил Михей в последние два года русские же души? За веру? За царя? За Отечество?.. В Бога Михей верить перестал, давно уже, по самые ноздри хлебнув ужасов империалистической, отказавшись верить что Господь может допускать такие муки для христианских душ. А ежели есть он, и допускает такое, то, стало быть, нечего и поклоняться такому Богу. Царя расшлепали вместе со всем семейством большевики. Да к тому же еще до войны лично Михей не очень то жаловал Николашку, хоть и грех это для законопослушного казака. Отечество… Разорвали Отечество как лягушонка, только треск пошел… Кому теперь нужна Михеева лихость? Разве что самому себе, чтобы жизнь свою спасти. Вот только для чего она теперь нужна, жизнь такая? В какой красный угол ее поставить? Только что в красный и осталось. В родном Оренбуржье и в соседней Уфимской губернии хозяйничают красные. В Питере, Москве, Омске, Новониколаевске, на Урале