– Господи! – выдохнул он. – Единственное безопасное место для тебя – крепкая клетка!

Ребенок лежал под ним неподвижно. Оливер осторожно ослабил хватку, однако был готов в любое мгновение снова сжать руки.

– Я сказал правду, – заговорил он по-прежнему задыхаясь, но стараясь, чтобы голос звучал не менее убедительно, чем раньше. – Я знаю твою мать и могу помочь.

Напряжение длилось еще несколько секунд, затем боевой свет угас в глазах мальчика. Они наполнились слезами. На его виске, в том месте, куда угодил кулак Оливера, медленно вспухал синяк.

– Я охотился на белок с луком, – проговорил, всхлипывая, мальчик, – увидел, как отсюда едут всадники с окровавленными мечами. Побежал домой и обнаружил… обнаружил…

Слова застряли в содрогающемся от сдерживаемого плача горле.

– Тише, тише, мальчик. Не надо.

Оливер встал, чувствуя себя весьма неловко. Ничего удивительного, что ребенок повел себя так. Гораздо поразительнее, что он вообще не спрятался в каком-нибудь уголке незаметным комком.

Гавейн подошел к ним, сжимая в руке стрелу. Оливер коротко глянул в его побелевшее лицо.

– Ты ранен?

– Не столько ранен, сколько ушиблен. Спасибо хорошей кольчуге, – проговорил Гавейн с болезненной гримасой. – Слава Богу, лук детский, не то лежать бы мне мертвым. Однако приятного мало. Да и починка встанет больше чем в полмарки.

Рыцарь прижал к ране край гамбезона,

– Говорил же, что незачем было сюда сворачивать.

– Первой должна говорить совесть, – оборвал его Оливер и кивком головы указал на лежащую в пыли женщину. Она еще дышала, но выглядела, как мертвая. – Это его мать. Оглядись вокруг. Сам бы ты что сделал на его месте?

Прежде чем Гавейн успел ответить, мальчик вскочил на ноги и опрометью кинулся к другой, более молодой женщине, которая пыталась убежать, но остановилась, когда ребенок напал на рыцарей.