Впрочем, говорила больше всех тетя Зоя да я. Потому что мать моя только смотрела на всех большими прозрачными глазами да изредка с силой нажимала указательным пальцем на свой худой подбородок, на щеку, словно пыталась убедиться в наличии собственной телесной оболочки. А брат мой Митя почти сразу отправился досыпать.

В конце концов разговор наш поехал в нужном, сугубо практическом направлении: полногрудая, тяжеловатая тетя Зоя вовсе не собиралась утеснять кубатурой собственного тела наше весьма и весьма малогабаритное пространство, состоящее из трех комнатенок. Она уже, через воркутинских знакомых-переселенцев, знает, кому тут дать на лапу, чтобы пристроиться в столице нашей Родины почти на законных основаниях и далее "челночить", чтоб в дальнейшем обзавестись пусть маленькой, но своей квартиркой. И, значит, вот как разгорится настоящее утро - она и позвонит по заветному адресу и перестанут они с Наташкой путаться у нас под ногами.

- Да ладно, чего уж там, - опрятно вставила я, чтоб поддержать бодрое настроение этих очередных жертв великого постперестроечного переселения нардов... А тетя Зоя вдруг как охнет:

- Глядите! Они же теперь ну почти как две капли! Все в отца! И волосы, и нос, и глаза!

Мыть повела взглядом в мою сторону, потом в Наташкину и кивнула.

- Все ещё болит? - сердобольно промолвила повариха, глядя на нас. - Ну надо же! Ведь пять лет прошло! Мог бы и отпустить... Нет же, держит, окаянный... Да и то... как на гитаре играл, как пел и ни черта не боялся! Другого такого не сыскать... Я ведь два раза после пробовала замуж выскочить, да куда там... без интереса, одна маета...

А время шло. И мне надо было быть в девять часов у станции метро "Юго-Западная", как договорились с Маринкой. Но тетя Зоя попросила вдруг: