Она умолкла, потому что мимо, от лифта прошли три старые дамы в почти одинаковых серо-бежевых плащах давно исчезнувшей моды, но, я заметила, при серьгах в дряблых мочках ушей, при кольцах-бусах.

- Хорошо, должно быть, тут живется старым людям, - сказала я. - Правда ведь?

- Охо-хошеньки, - отозвалась дежурная, - они же, бедолаги, не от хорошей жизни тут. У кого родня вся повымерла, у кого лета огромные... Вот и отдали свои квартиры, променяли на здешнее местечко, где их кормят, обмывают. От добра в приют не идут! Я вот тоже как здесь очутилась? Теснят нас, русских, в Казахстане. Москвой прельстилась, а и в Москве... всякого навалом. И тут самое первое - чего ни увидишь, про то молчи. Тогда, может, и выживешь... А так-то тут все по-культурному. По-культурному. Вон даже мне надо маникюриться и лицо в порядке держать... Тишина, покой...

- Какая же тишина? Какой покой, если сгорел человек? - настырничала я.

- Сама себя сожгла эта старуха, у нас тут всем известно, что сама себя!

Мне показалось, в её глазах мелькнула усмешка. Ключом, который держала в руке, почесала свою подкрашенную бровь. И тихо спросила:

- А вы кто? Родственники этой сгоревшей?

- Дальние, - соврала я.

- Все равно одна кровь... А тут говорили, никого у неё нет... И вышла старушка нипочем...

- Как, как?

- Нипочем. Для тех, кто в Бога не верует... Кто греха не боится, а Господь-то...

И умолкла, жестко поджав губы. Мимо нас мелькнула женщина в белом халате, с легким звоном отворила входную дверь, крикнула:

- Анатолий Евгеньевич! Вас к телефону!

Обратно она шла медленно, дав разглядеть свою стройную фигуру, яркое лицо с темными, так называемыми бархатными глазами, маленьким, изящным носиком. В ней было много от Элины Быстрицкой...