Откуда ему было знать, что я сама уже, как пришла домой, как стала читать васильковую тетрадь, так и сомкнулись надо мной волны забвения... Маринка ещё в автобусе-метро наспех проглядела эти исписанные плотно страницы и сказала:

- Теперь ясно, почему вдруг я пришла ей на память... теперь ясно... с этим завещанием.

Вспомнила, что Олежек там, дома, без нее, и вполне возможно, до сих пор некормленый, потому что вполне возможно, этот беспечный её муженек забыл дать ребенку супу и сам мог уйти со двора. Углядела, приметливая, каким взглядом впилась я в тетрадь, и великодушно решила:

- Бери. Читай. Может, пригодится, если когда-нибудь станешь романы писать...

И вот я сижу в своей комнатенке, забравшись с ногами на диван-кровать, по сути, съевшую все остальное полезное пространство, но такую удобную с этим узористым, темно-бордовым, поистертым туркменским ковром, который добрел до меня ещё из детства, от тех времен, когда отец шагал то по тундре, то по пескам и привозил издалека-далека разные полезные и бесполезные вещи... Сижу в растерянности и тоске и едва не реву.

Алексей там, на другом конце провода, ждет от меня ответа про "Титаник". Но я уже и впрямь реву и сквозь всхлипывания прошу, умоляю:

- Не сердись... Я сейчас такое прочла, такое...

- А что если я приду, и мы погуляем под каштанами, которые вот-вот зацветут?

- Нет. Не то настроение. Да и каштаны цветут после сирени. Я потом тебе все расскажу... А ты отдохни от меня... Кстати, спасибо за уколы. Опухоль почти спала...

На том и расстались. Я положила трубку на место. И вдруг услышала мамин голос:

- Нет, не любишь ты его.

Оказывается, она вошла в комнату, а я и не заметила.

- Почему ты так думаешь?

Они пожала худыми плечами, прикрытыми серым пушистым оренбургским платком... Тоже, между прочим, из тех, давних "папиных" лет...

Возможно, я бы с ней поспорила, если бы она не ушла на работу.