Мы с Маринкой переглянулись. У нас возникло одно и то же желание догнать обронившую тяжелые слова, но она уже торопливо миновала калитку и семенила по асфальтовой дорожке к Дому. Это была давешняя гардеробщица-дежурная. Она остановилась у ларька, громко сказала в четырехугольную темную амбразуру, где еле светилось лицо девицы-продавщицы:

- Пачку "явы явской".

Взяла, что дали, сунула в карман халата и пошла к калитке Дома ветеранов...

Мы с Маринкой не стали смотреть ей вслед. Тут как раз подошел автобус...

- Ты слышала?!

- Ничего себе...

- И что же дальше?

В пустом автобусе на заднем сиденье нас качало и подбрасывало, но мы не делали попытки перейти вперед, сесть удобнее - нас качали и подбрасывали пугающие факты самой жизни. Как же так? Ясный, солнечный, майский день... все окна настежь... цветет черемуха... продают сигареты... убили знаменитую актрису... пусть ей девяносто лет, но убили... неужели это возможно, если там прекрасные диваны, букет черемухи в синей вазе... А говорят, что не убили... сама сгорела...

Маринкина информация пробивалась ко мне сквозь все эти помехи, как что-то почти уже необязательное:

- Дальше, то есть завтра в двенадцать явится нотариус, и мы с тобой я сказала, что приду с родственницей, - войдем в квартиру Мордвиновой. Пока Удодов дал мне вот эти записи Мордвиновой, где говорится, почему она все свое имущество решила завещать мне.

Маринка протянула потрепанную тетрадку в клеточку. На васильковой обложке черным: "1986 год", и здесь же "Мое последнее желание" - крупным, округлым почерком.

... Алексей позвонил где-то в пять вечера, сообщил, что хотел бы сходить со мной на "Титаник", суперамериканскую картину, получившую немыслимое количество "Оскаров".

- Там, говорят, до того впечатляюще показана катастрофа, самый натуральный конец света! Столько эффектов! - завлекал он меня. - Всемирный потоп без малейшего права на спасение!