Горький, приторно-тошнотворный запах гари ударил густой волной. Мы с Маринкой вошли внутрь, невольно схватившись за руки. Вонь пожарища словно налипла тотчас на лицо, забила ноздри, почти удушила.

- Грязища-то! - воскликнула за моей спиной какая-то из понятых.

Я обернулась - сестра-хозяйка, Анна Романовна... Она поймала мой взгляд:

- Неосмотрительно вы... В таком-то костюмчике...

Может быть, она и впрямь пожалела мой прикид? С хрипотцой будто бы закоренелой курильщицы я сказала в обмен:

- Так и вы в белом халате!

Она улыбнулась мне, рассекретив золотой клычок.

- Ой, жуть-то какая! - тоненько пролепетала секретарша Валентина Алексеевна. И вдруг расплакалась, приговаривая: - Надо же... прямо в пожаре... А была-то какая красавица! Сколько за ней ухаживало интересных мужчин!

- Нельзя сильно заживаться на этом свете, - молвила "Быстрицкая". Лучше прожить мало, но ярко.

- Глупости какие, - рассердилась Анна Романовна. - Живешь столько, сколько на роду у тебя написано жить. Господь один знает, кто зажился, кто нет.

- Хватит, хватит, бабоньки, на эту тему, - подал голос Удодов. - Нам надо поскорее все это... дел много. Жалко человека, конечно, а что поделаешь?

- Горят, горят людишки, - подал голос "госпожнадзор". - Всегда горели и гореть будут. Сначала каждого жалеешь, потом привыкаешь.

- Правильно! - подхватил Удодов. - Жизнь продолжается! О живых надо думать... заботиться. Это у кого дел нет, тому можно все удивляться, ужасаться без толку.

Вероятно, я и была здесь, среди этих людей, самой никчемной, если продолжала и ужасаться, и удивляться обгорелому до головешек книжному шкафу, стоящему справа, черной спирали того, что осталось от занавесок и скрючилось под самым потолком, закопченному окну, осыпанному черным пеплом письменному столу, кожаному креслу, из спинки которого торчат клочья паленой ваты, разбросанным по всему полу почерневшим книгам...