— О Господи! Неужели ты не можешь хоть однажды умерить свой пыл? Извини, но ты мне противен.

Глория почувствовала, как он напрягся и застыл от ее слов, но ее не беспокоило, что она унижает его.

— Я только дразнился, малыш, пытаясь подбодрить тебя. Мне так же тяжело, как и тебе, дорогая, и я, пожалуй, впервые не знаю, как с этим бороться.

— Попробуй воспользоваться запасной спальней, — бросила она. — Я хочу спать спокойно.

— Ты действительно этого хочешь? — Он сел в кровати, схватил ее за плечи и буквально пригвоздил к постели. — Если так, ты ведь знаешь, что я сделаю все, что ты захочешь, лишь бы тебе было легче.

Боже, с каким бы наслаждением заснула она в его объятиях, положив голову ему на грудь, с какой бы радостью слушала, когда бы он говорил ей, как сильно любит ее, и что она не виновата в смерти ребенка… Но Глория ничего не могла ему сказать. Вместо этого она поглядела в его смущенные глаза и тихим, сдавленным голосом сказала:

— Да, я бы предпочла побыть одна, если не возражаешь.

Она заметила на его лице гримасу боль, но он тут же овладел собой.

— Доктор Белл сказал, что тебе надо во всем потакать, так что я готов.

Его голова опять склонилась над ней. Она поняла, что он собирается поцеловать ее, и нарочно отвернулась, так что его губы лишь коснулись ее щеки.

— Спокойной ночи, дорогая, — мягко сказал он.

Она почувствовала, как он встал с кровати, и через несколько секунд дверь в комнату с легким стуком затворилась.

Что она сделала? И зачем? Ей самой было непонятно. Как одиноко было ей без Чейза с их огромной кровати! Что происходит с ней? Она не могла объяснить собственные действия, и слезы медленно потекли по ее щекам…

Следующие несколько недель Глория, похоже, прожила в собственном мире. Со стороны казалось, что все было нормально, но потерянная от горя женщина словно оцепенела, преследуемая постоянным чувством своей вины в гибели ребенка. Даже Чейзу не удавалось достучаться до нее.