Госпожа Чернова осторожно поинтересовалась:

— Скажите, что случилось?

Констебль заколебался. Разумеется, выбалтывать служебные тайны строго воспрещалось, но слишком велико было искушение предстать перед хорошенькой дамой в качестве осведомленной персоны.

Он приосанился и признался, невольно заговорщицки понижая голос:

— Убийство.

— Убийство?! — вскричала молодая женщина, в волнении сжав жалобно хрустнувший зонтик. — Но этого не может быть! Кто… погиб?

Голос Софии дрогнул, и она требовательно взглянула на полицейского.

— И еще пожар! — присовокупил полицейский весомо, наслаждаясь своей ролью.

— Расскажите подробнее, — попросила госпожа Чернова требовательно, но констебль, очевидно, вспомнил об угрозе нагоняя от инспектора.

— Не велено, — с явным сожалением признался он, поспешно распахнув дверь.

Госпоже Черновой ничего не оставалось, кроме как поблагодарить его за любезность и прошествовать в дом.

Здесь царила лаконичная простота и геометрическая ясность форм. В ярком дневном свете комната казалась холодной и неуютной. Белоснежные беленые стены, льдистое сверкание люстры, темная мебель — будто подтаявший по весне сугроб, сквозь который проступила земля.

София в некоторой растерянности остановилась на пороге.

В комнате было непривычно тесно и шумно. Очевидно, присутствующие пребывали в растерянности, пряча замешательство за суетой, будто животные в зверинце, внезапно выпущенные из привычных клеток. Мрачный инспектор Жаров вполголоса беседовал с констеблем Фергюссоном, госпожа Дарлассон рыдала в углу, а вокруг нее суетился доктор Верцов, в своем неизменном парике напоминающий спаниеля. Взбудораженная барышня Юлия Гарышева, вторая дама-библиотекарь, незаметно подслушивала разговор полицейских и кусала губы, явно с трудом удерживаясь от расспросов и комментариев.