Маркиз вглядывался в полотно, подсознательно готовясь узнать обычную любительскую мазню, яркую и небрежно наляпанную картинку из венецианской жизни.

Впрочем, возможен еще худший вариант — картина могла оказаться весьма посредственной копией великих полотен Каналетто, Гарди или Пьяццетта, одной из многочисленных и откровенно неудачных репродукций.

Но сейчас маркиз увидел нечто необычное и настолько оригинальное, что поначалу даже растерялся.

Не говоря ни слова, Люсия вытащила еще одну картину и установила ее на полу у мольберта, потом водрузила еще две на стулья, а оставшиеся прислонила к ножкам стола.

Маркиз не мог вымолвить ни слова.

Его взгляд перебегал с одной картины на другую, пока не рассмотрел все принесенные Люсией полотна.

Картины сильно отличались от всего, виденного им прежде, будучи тонким ценителем и знатоком живописи, маркиз сразу определил, что перед ним нечто абсолютно новое. Полотна не походили на традиционные венецианские сюжеты, и маркиз догадался, почему в Венеции — особенно в Венеции! — их так трудно продать.

Медленно переводя взгляд с одной картины на другую, маркиз начинал понимать, что Бомон изображал не увиденный образ, но ощущения, вызванные этим образом. Ему едва ли не лучше, чем Тернеру, удалось передать полупрозрачный свет, какой бывает только в Венеции, и одновременно показать бьющую ключом жизнь, энергию города — а это редко удавалось художникам.

В какое-то мгновение, пораженный диковинностью полотен, маркиз засомневался в собственном праве оценивать их.

Однако чуть позже, обходя картины и останавливаясь перед каждой, он решил, что Бомон настоящий гений.

Да, гений, потому что ему удалось обогнать свое время. Уловить скрытый смысл сюжета его картин было очень сложно, едва возможно даже для тех, кто поистине считался знатоком искусств.

Маркиз подумал, что он почувствовал эти картины лишь потому, что его собственные ощущения были созвучны запечатленным на полотнах, созвучны тому, что выражал ими Бомон. Да, картины были прекрасны.