Интуиция подсказывала маркизу, что однажды этот мастер завоюет всеобщее признание. Однако холодный расчет подсказывал, что сейчас над Бомоном только посмеются или презрительно фыркнут, а то и вовсе не обратят на его работы внимания.

Маркиз так углубился в размышления, до того был восхищен работой художника, что совсем забыл о присутствии Люсии. Вдруг ему показалось, что картины говорят с ним, слышат исходящий из его души ответ — и он почувствовал, что Люсия переживает то же самое. Взглянув на нее, он будто увидел напряженность девушки, ее жажду услышать похвалу картинам. Маркизу даже показалось, что она молится, застыв на месте и сжав до боли пальцы рук.

Ее серые глаза, искрящиеся на солнце золотыми капельками, с безмолвной мольбой всматривались в него. В этот момент она не думала о деньгах. Она жаждала одного — чтобы знаменитый коллекционер и ценитель искусства понял картины ее отца.

Маркиз еще раз внимательно посмотрел на девушку и спросил:

— Это все картины вашего отца?

Она посмотрела в сторону, и маркиз заметил проступивший на бледной коже легкий румянец.

— Нет, были… были еще…

— Что же с ними случилось? Вы их продали?

Она колебалась, но все же проговорила:

— Одну взял торговец картинами… но он сомневался, что сумеет продать ее. И еще две я… обменяла на еду, одну у мясника, а вторую в маленьком кафе… там мне отдают оставшийся после закрытия черствый хлеб.

Маркиз молчал, и девушка спросила:

— А вам они нравятся?

Вопрос был прост и бесхитростен, но маркиз догадался, она ждет ответа, внутренне сжавшись, как перед ударом.

— Я думаю, вам хочется знать, — негромко заметил он, — куплю ли я их у вас.

— А вы… купите?

Маркиз подумал, что тревога в глазах бедной девушки теперь столь мучительна, столь сильна, что уже не может скрываться за смущением.