И ещё у него было обыкновение рассказывать о них обо всех Теодору. Теодор же предпочитал разговаривать с ним о работе, всякий раз надеясь на то, что ему все-таки удастся разобраться, где истинный успех, а где - необузданный и ничем не оправданный энтузиазм, типичный для большинства мексиканских режиссеров, актеров и драматургов, когда речь заходит о чем-то, требующем доработки. Однако, Карлос утверждал, что постановка сдержанной драмы в Мехико не будет иметь успеха. Люди попросту не поймут её и не смогут оценить по достоинству. В конце концов Карлос все же пробрался к нему, сунул ему в руки стакан виски с содовой и снова поспешил прочь, окликая жену.

Заметив в толпе гостей двоих знакомых, Теодор подошел к ним и сказал:

- Добрый вечер, дон Игнасио. Как поживаете?

Сеньор Игнасио Ортис-и-Гусман Б. являлся директором одной государственной картинной галереи. Теодор познакомился с ним в свое время здесь же, в доме Карлоса, и, помнится, они тогда довольно долго беседовали на темы живописи. Второго человека звали Висенте, фамилию и род занятий которого Теодор никак не мог припомнить, хотя когда-то, несомненно, знал.

- Вы по-прежнему рисуете? - поинтересовался Ортис-и-Гусман Б.

- Да. Только что вернулся из Оахаки, целый месяц провел на пленэре, ответил Теодор.

Ортис-и-Гусман Б. равнодушно глядел на него, словно не и слышал ответа. Тот же, кого звали Висенте, щелкнул зажигалкой, изящным жестом поднося её к сигарете дамы, стоявшей рядом с ним.

Наступила неловкая пауза, и Теодору так и не удалось придумать ничего подходящего, чтобы можно было бы её заполнить. Затем двое мужчин возобновили прерванную беседу. Теодору же вспомнились и другие моменты, когда во время различных обедов и вечеринок его реплики - хотя, конечно, речь и тогда шла о сущих пустяках - отчего-то игнорировались присутствующими, как если бы за сказанным им скрывалась некая непристойность. Неужели и с другими нечто подобное случалость также часто, как и с ним? Мысль об этом не давала ему покоя.