— Платье и немного губной помады тебе не помешали бы, — проворчал он. — Ты могла бы надушить руки, распустить свои чудесные черные волосы или хотя бы повязать ленточкой свой конский хвост, с которым ты не расстаешься ни днем, ни ночью.

Эллис состроила ему рожицу.

— Я рабочая женщина со скотоводческого ранчо. А «мужики почтой» не желают ни ремонтировать мои изгороди, ни целовать мои мозоли.

— Не передергивай! На тебя заглядывались двое местных парней. Да и этот, внебрачный ковбой, Ник Оуэн.

— Внебрачный — слишком мягко сказано, — бросила она, с усилием отскребая грязь в раковине. — И все они уже дважды или больше были женаты, а потом разведены. Лучше уж остаться одной, чем связываться с такими отбросами.

Патрик покачал головой:

— Вот что я скажу тебе, внучка: ты не так скроена, чтобы быть монахиней. Тебе не хватает радости любви, полноценного брака с детишками…

— Зато я независима, дед, делаю то, что хочу, и ни перед кем не отчитываюсь. Многие ли женщины знают, что это такое? А я знаю. Муж связал бы мою свободу, держал бы меня в загоне.

— Только не порядочный мужик, детка.

— Дед! Назови хоть одного мужика, который не хотел бы, чтобы я была хорошенькой, круглее или худее, с более пышной грудью или с более длинными ногами. Ну давай, назови!

— Ну возьми хоть меня. Я-то любил Мэри такой, какой она была, и тебя я люблю такой, какая ты есть.

— И все же ты хотел, чтобы я нарядилась для тех трех лодырей.

— Гм, — изрек Патрик. Так он всегда поступал, когда проигрывал в споре.

Довольная своей победой, Эллис вытерла руки полотенцем, заправила в густой конский хвост выбившуюся прядь и скосила взгляд на деда — он бывал не только милым, но и упрямым.

Громко вздохнув, Патрик отодвинул стул и встал.