В ее глазах, огромных, темных, словно ночное небо, стоял невысказанный вопрос. Но граф молчал – такой чужой... такой далекий. Все ее существо содрогалось от нестерпимой боли. Душа плакала кровавыми слезами. Ведь она отдала ему все, что имела. Свое тело. Свою душу. И сердце. Отдала навсегда.

Губы его насмешливо скривились.

– Я – граф Рэвенвуд, малышка. А ты – всего лишь цыганка.

Он уязвил ее, и как жестоко! И хотя Маделейн сейчас хотелось только одного – умереть, гордость заставила ее высоко поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Да, это так! Ведь если бы я была одной из вас, ты никогда бы не позволил себе так оскорбить меня!

Голос его немного смягчился:

– Но ты ведь не одна из нас?

Нет, эхом отозвалось в ее душе. Конечно, она не была одной из них. Она ведь цыганка. И он, разумеется, никогда не забудет об этом...

Вот только она-то об этом забыла. Пусть лишь в мечтах, но забыла.

Они встретились прошлым летом. Была ночь, когда Маделейн в первый раз увидела графа Рэвенвуда. Он позволил ей и ее народу разбить свой табор в одном из принадлежавших ему поместий. Маделейн танцевала, время от времени присоединяя свой голос к жалобному стону и плачу одинокой скрипки, чьи рыдания рвали на части ее душу. Это была история старая, как мир. История, от которой на глаза наворачивались слезы и душа содрогалась от горя. И все же в ней была надежда – надежда на то, что минует ночь, придет другой день и принесет с собой обещание счастья. Старая скрипка плакала и смеялась, пела и рыдала, и ноги Маделейн двигались все быстрее и быстрее, в такт ритму, в котором билось ее собственное сердце. Вдруг стремительный напев оборвался, будто лопнула слишком туго натянутая струна, и. Маделейн засмеялась. Вскинув руки, она хохотала. Пышные юбки, взметнувшись, открыли восхищенным взглядам длинные, стройные ноги. И вот в ту самую минуту, когда она стояла с бешено колотившимся сердцем, все еще взбудораженная и разгоряченная танцем, он и подошел к ней в первый раз...