Именно здесь садовники, горничные, а в последние годы — они с матерью занимались цветами, составляя букеты, аромат которых наполнял комнаты, вытесняя затхлость веков, которую Идона ощущала в других домах.

Она поставила корзину на стол из сосновых досок в середине маленькой цветочной.

«Нарциссы, — думала она, — такие нежные, такие красивые, точно звездочки, упавшие с неба, и жаль ломать стебли, чтобы прикрепить к венку».

И Идона решила поставить их на могилу отца в низкой вазе: пусть стоят, как и на столах в гостиной. Не успела она вынуть из корзины первый нарцисс, как раздался резкий стук в дверь.

«Наверное, старый Эдам не слышит, — подумала она, — бедняга стал совсем глухой, а миссис

Эдам в этот утренний час убирает постель наверху и протирает коридоры».

В последний год Идона частенько все делала сама: не было денег платить слугам, при матери их было гораздо больше.

Единственным утешением стало то, что отца привезли из Лондона, чтобы похоронить на церковном дворе, где покоились его предки. Его положили рядом с матерью.

Идоне трудно вспоминать о матери без слез даже теперь, два года спустя после ее смерти.

В ту зиму, когда умерла мать, — настолько морозную, что сколько бы дров они не жгли, большой дом оставался неуютным и холодным, — весь мир для отца распался на куски.

Все вместе они были необычайно счастливы — так казалось не одной Идоне, а многим вокруг. Люди говорили: «Овертоны похожи на семейство из доброй сказки».

Конечно, думала Идона, на свете нет другой такой замечательной женщины, как ее мать. Идона словно увидела их рядом: мать — небольшого роста, очень приятная, женственная, и отец — высокий, красивый, немного легкомысленный, но настоящий мужчина.

Они не были богаты, но жили более или менее комфортно на пособие леди Овертон. После ее смерти отец и дочь были потрясены — оказалось, что теперь у них нет не только любимой жены и матери, но и денег.