Когда Пейдж вошла в дом, задержавшись в дверях, чтобы повесить ключи от машины на крючок, мать была на кухне и помешивала что-то в кастрюльке на плите.

Мерцающие отсветы с экрана телевизора отразились на хромовой рамке инвалидной коляски Эйлин, когда та поворачивалась к дочери.

— Ты так торопилась вынести мусор утром, Пейдж, что опять оставила молоко на верхней полке холодильника. Ты же знаешь, что мне не дотянуться.

Привет, дорогая. Как прошел день? У тебя озабоченный вид.

Да, мама. Опять заявился Остин Уивер. Ты помнишь Остина? Мужчину, которого, как мне казалось, я любила?

Пейдж подавила горькое чувство. Такому разговору, видно, не бывать. Порой ей трудно было вспомнить, какой была Эйлин до того, как подтачивающая силы болезнь сделала ее сварливой и недовольной всем на свете.

— Извини, мама.

Еще удивительно, подумала Пейдж, что в том смятении, в каком она пребывала утром — зная, что придется провести весь день среди вещей Остина в его новом доме, — она не сунула мусор в холодильник, а молоко не вылила в раковину.

— Из-за твоего легкомыслия мне пришлось есть сухую овсянку.

— Линда из дома по соседству наверняка с радостью помогла бы тебе.

— Ты же знаешь, как мне неприятно просить кого бы то ни было об одолжении, — заявила Эйлин. Сделанного не вернешь, и ни к чему говорить об этом. И о чем это таком важном ты думала утром, хотелось бы мне знать?

Пейдж взяла со стола стопку сообщений.

— О предстоящем напряженном дне.

— Так, видно, и было. Ты пришла поздно.

— Я заезжала примерить платье к свадьбе Сабрины.

Эйлин покачала головой.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты вращалась в их кругу.