Лорен увидела терракотовый пол и свежепобеленные стены, увешанные фирменными лохматыми ковриками индейцев навахо. Камин в углу был украшен щербатой плиткой с ручной мексиканской росписью.

– Не посвящай все свое время дому, – попросила она. – Мне бы не хотелось, чтобы ты забросил фотографию. Когда я перееду сюда, непременно открою галерею с твоими работами.

– А ты обещай мне, что снова возьмешься за живопись, я ведь для этого и купил такой дом, – сказал Пол, показывая ей просторную мастерскую с большим окном в потолке.

– Как ты догадался, что мне все еще хочется рисовать? – прошептала Лорен.

– Не только ты умеешь угадывать в людях таланты, – улыбнулся Пол, обнимая сестру. – Ты бросила живопись, когда мы узнали, что у Марси рак. Не считаешь, что пора опять взяться за кисть?

Ей не хватило смелости признаться, что на прошлой неделе она продала все свои полотна. Их приобрел оптом скупщик, который снабжал дизайнеров и подбирал товар не по его достоинствам, а по цветовой гамме. Лорен оставила себе всего одну картину – «Полночь в Марракеше», которая была ей особенно дорога.

Пол проводил Лорен в ее комнату, а сам стал разжигать в гостиной камин, и вскоре по дому растекся пленительный аромат.

Лорен вернулась в гостиную с рождественским подарком для Пола. Он сидел на диване, накрытом поеденной молью цветастой индейской накидкой, и, закинув ноги в кроссовках на грубо сколоченный дощатый столик, любовался тенями на потолке. Круглые опоры, которые поддерживали грозящий обвалиться потолок, отражались на нем как длинные скользящие штрихи.

– Счастливого Рождества! – Лорен протянула брату коробку. – Кажется, мы договорились не обмениваться рождественскими подарками? Я от тебя ничего и не жду.

Качая головой с притворным осуждением, Пол разорвал обертку и восхищенно уставился на фотоаппарат.