Саманта назвала несколько художников, выставляющихся в Королевском колледже. Увы, их уже заметили другие галереи.

– Нет, я имела в виду кого-то… вроде нас с вами. Которых пока что никто не знает.

Саманта задумалась, подняв глаза к потолку.

– Есть один тип… Настоящий чудак! Я познакомилась с ним летом. Его картины висели на заборе Гайд-парка, рядом с моим столиком.

– Он их продал?

– Нет, они слишком большие. Он привозил их в фургоне для мяса. Зато прохожим его картины нравились: вокруг них все время стояла толпа.

– Как его зовут? Вы знаете, где он живет? – Лорен старалась задавать вопросы небрежным тоном, хотя это было ее единственной стоящей находкой за весь день.

– Не знаю, не спрашивала. Но его будет нетрудно найти, если он по-прежнему работает в Смитфилде. Свои картины он привозил в их фургоне.

– Смитфилд?..

– Это мясной рынок у собора Святого Павла. Если будете его искать, спросите русского. Вряд ли их там много.

– Так он русский?! – воскликнула Лорен. Вот это удача! Найти неизвестный русский талант – все равно что выиграть первый приз в гонке!

Серьги привлекли внимание стайки подростков, и Лорен простилась с Самантой, записав ее телефон. Торопясь к своей картине, она молилась об успехе. После того как в России началась перестройка, на Западе получили возможность познакомиться с доселе неизвестными произведениями русского соцарта. Ими даже начали торговать на аукционе «Сотби». Цены на «коммунистическую» живопись стали теперь вполне «капиталистическими» – в три-четыре раза выше первоначальных.

Художники эпохи гласности пользовались огромным спросом. Стоимость работ русских художников, переехавших на Запад раньше, вроде Михаила Шемякина, тоже многократно возросла. Художник мирового класса, особенно русский по происхождению, сразу резко прибавил бы престижа галерее «Рависсан».