— Михалыч, ты что там, спишь? — опустив приветствие, недовольно бросил Кондрашов. — Четверть одиннадцатого. Долго нам ждать Опарина?
— Товарищ капитан, тут у нас с оцым Опариным така халэпа выйшла, — понизив голос, промямлил старшина, мешая в кучу русские и украинские слова. — Ночью в камере вин поризав соби вены.
— Как?! — не веря своим ушам, выдохнул Андрей.
В буквальном смысле истолковав вопрос, Васильченко уныло пояснил:
— Вин знайшов дэсь кусок скла с острой кромкой, як бритва…
Гончаренко, побледнев, обескураженно прислушивался к разговору. Внезапно вскочив с места, он выхватил у капитана трубку.
— Он жив?!
— Никак нет, — по уставному отрапортовал старшина и сбивчиво добавил — Под койкой хлопци записку знайшлы.
— Какую еще записку?
— Зараз. «Будьте вы прокляты, гады!»
СРЕДА,
ИЮЛЯ
Самоубийство Опарина заставило усомниться в выводах Гончаренко, придало расследованию новый импульс. Кондрашов был уверен, что оставленная Опариным записка — крик отчаяния загнанного, разуверившегося во всем человека. Эту точку зрения разделял и полковник Ломазов, несмотря на попытки начальника следственного отдела представить самоубийство в несколько ином свете, — преступника, мол, замучали укоры совести плюс боязнь наказания, истеричный характер и так далее.
К «трем денькам» полковник добавил Андрею для начала еще столько же, а там — по ситуации. Собственно говоря, все нужно было начинать с нуля. Задача высшей категории сложности, если учесть, что с момента совершения преступления прошло немало времени.
Согласовав с начальником управления план первоочередных мероприятий, Кондрашов решил с утра отправиться на ватную фабрику.
Из свидетельских показаний Чарторийского Алексея Карповича, 1946 года рождения, заместителя директора ватной фабрики.