- Не важно откуда твой отец, - возразил Оливер, - должен ведь ты говорить правду хоть ИНОГДА, Сэм.

- Да, - кивнул Петтерсон.

- Когда?

- Когда я считаю, что человек может переварить ее, - сказал Петтерсон не покидая своего легкого почти шутливого тона.

- Тони переварит, - сказал Оливер. - У него крепкое нутро.

Петтерсон кивнул:

- Да, это правда. А почему бы нет - ему уже тринадцать. - Он сделал очередной глоток и поднял бокал, поворачивая его в ладони, как бы внимательно изучая. - А Люси? - спросил он.

- О Люси не беспокойся, - жестко ответил Оливер.

- Она согласна с тобой? - настаивал Петтерсон.

- Нет, - Оливер нетерпеливо отмахнулся. - Ее послушать, так Тони должен дожить до тридцати лет с твердым убеждением, что детей находят в капусте, что никто никогда не умирает, что Конституция гарантирует, что Энтони Крауна все будут любить больше всего на свете, больше жизни самой.

Петтерсон улыбнулся.

- Смеешься, - сказал Оливер. - До рождения сына всегда думаешь, что только и будешь воспитывать его и давать образование. На самом деле это последнее, что ты делаешь. Приходится вести непрерывную борьбу за каждую крупинку его бессмертной души.

- Тебе нужно было завести еще несколько сыновей, - посоветовал Петтерсон. - Тогда сомнения были бы менее мучительными.

- Ну, нет еще нескольких, - категорично отреагировал Оливер. - Так ты будешь говорить с Тони или нет?

- Почему бы тебе самому не сказать ему все?

- Мне хочется, чтобы это прозвучало официально, - пояснил Оливер. - Я хочу, чтобы он воспринял это, как приговор авторитета, не подсказанный любовью.

- Не подсказанный любовью, - тихо и задумчиво произнес Петтерсон подумав при этом: "Что за загадочный человек? Никто другой из моих знакомых не употребил бы такую фразу. Приговор авторитета. Мальчик мой, и не надейся дожить до зрелой старости." - Ладно, Оливер, - вслух произнес он. - Под твою ответственность.