она была, наверно, красивой, но с тех пор прошло много лет, и если теперь волосы Елены Степановны были заботливо уложены и даже слегка подкрашены, а щеки припудрены, то делалось это, как понял Мазин, не для того чтобы привлечь внимание, а скорее наоборот, чтобы не привлекать его, не напрашиваться на сочувствие, лишний раз напоминавшее о пережитом, о том, что нужно было забыть, как не раз уже приходилось забывать и перешагивать через боль в не очень удачной жизни.

Игорю предстояло еще многое узнать об этих людях. Он пришел, чтобы сделать маленький первый шаг. И, понимая, что путь будет длинным, приготовился не обольщаться результатами первого шага.

— Здесь все по-прежнему? Мебель? Ваши рабочие места?

— Даже родинка у меня на щеке, — опять спаясничал Зайцев, и Мазин снова ему не ответил.

Он посмотрел в окно, отметил, что вблизи нет ни карниза, ни водосточной трубы, ни пожарной лестницы, по которой можно было бы проникнуть в комнату, взглянул на двухтумбовые канцелярские столы, безобразный сейф, не оправдавший своей показной мощи, и задержался взглядом на маленьком телефонном столике, покрытом выгоревшей плюшевой скатертью. Когда-то скатерть была синей, даже темно-синей: об этом можно было догадаться, потому что рядом с телефоном сохранилось яркое прямоугольное пятно.

Наверно, летом, когда солнце выбеливало скатерть, здесь что-то стояло.

— Что тут было? — спросил Мазин, положив руку на пятно. Спросил не потому, что пятно наталкивало на смелые идеи (он уже знал, что они не так часто совпадают с истиной), а потому, что не собирался возвращаться в эту скучную комнату. — Что стояло на этом месте?

— Мой радиоприемник, — сообщил Зайцев.

— Ваш личный радиоприемник?

— Личный. Частная собственность.

Тон Зайцева не злил Мазина. Ему приходилось беседовать и не с такими задиристыми.

— Слушали музыку в обеденный перерыв?

— Иногда и в рабочее время!