Если бы он обращал внимание на что-нибудь, кроме самого себя, то ему давно бросились бы в глаза происшедшие с ней в последнее время перемены. У нее слишком потускнел взгляд. Самым прекрасным в Лиз всегда было то, что она как бы светилась изнутри, и ее необыкновенная жизнерадостность отражалась на лице. Сейчас, как он заметил, она уже некоторое время ходила «выключенной». Она немного похудела. Алое шелковое платье фирмы «Джин Мьюир» не сидело на ней так хорошо, как раньше. Честно говоря, она выглядела осунувшейся и изможденной, казалось, смерть уже ждет ее, чтобы назначить свидание на небесах.

Филиппа душили злость и бессилие. В то время как весь мир буквально переполнен придурками, выродками и просто людьми без чувств и эмоций, Элизабет оказалась той, на кого пал несправедливый выбор... О, как он ненавидел эту несправедливость, которая называлась Жизнью. Проклятой жизнью. Его светлые, серебристого цвета глаза пылали испепеляющим взором медузы Горгоны, но он взял себя в руки и сдержался. Гнев – это было не то, в чем сейчас нуждался его самый близкий, самый дорогой и, наверное, единственный настоящий друг. Его мучили угрызения совести. Насколько лучше она держалась, чем он!

Элизабет опустила глаза. Она казалась какой-то высохшей, хотя это скорее дорисовывала фантазия Филиппа, как будто все жизненные соки, которые так долго питали ее красивое и сильное тело, вдруг иссякли. Он всю жизнь старался не подвергать себя ни душевным, ни физическим мукам, но сейчас боль помимо его воли пронзила тело и мозг, заставив почувствовать то, что чувствовала Элизабет. Однако, когда он обратился к ней, его голос был спокойным и рассудительным:

– Как говорится, все там будем, но мне бы очень хотелось, чтобы с тобой это случилось как можно позже. Намного позже, чем это отпущено...

– Я бы тоже хотела...

Они задумчиво посмотрели друг на друга. Филипп протянул ей руку. Она с радостью пожала ее. Так они и стояли, крепко сжимая руки и смотря друг другу в глаза. Нетвердый голос Лиз прервал тишину: